Как вести себя на допросе альбрехт

Правозащитник, автор книги «Как вести себя на допросе» ВЛАДИМИР АЛЬБРЕХТ: «В Нью-Йорке непременно возникнет выставка, подобная «Осторожно, религия!», а интерес к ней будет зависеть от суровости приговора Таганского суда»

Портал-Credo.Ru: Каково Ваше отношение к процессу по делу о выставке «Осторожно, религия!»?

Владимир Альбрехт: Грустно то, что приходится давить на суд. А это, в общем-то, неприлично. Мы должны жить в цивилизованном обществе и правосудие не должно зависеть от общественных страстей. Это не совсем красиво, что до вынесения приговора мы стремимся на него повлиять (это мнение было записано еще до того, как приговор стал известен. — Портал-Credo.Ru). Другое дело, что наши попытки ни к чему не приводят, и что наши действия бесполезны, и что мы вынуждены делать эти бесполезные действия.

Надо добиться правосудия вообще. Нужно, чтобы в стране появились такие люди, как Анатолий Федорович Кони. Нужно, чтобы судьи были очень образованные и интеллигентные. Должен возникнуть какой-то очень интеллигентный, умный, независимый судейский корпус. Необходимо, чтобы судьи по своему интеллекту были не ниже адвокатов.

Как Вы следите за этим процессом?

– К сожалению, я не могу следить, живу-то в Бостоне. Я пришел на процесс, мест нет — ну, что я могу сказать? Вы знаете, я сам был осужден, потом вторично был осужден. И я знаю, как это выглядит — это так отвратительно, это ужас. Я был осужден за книгу, где рекомендуется на допросе говорить правду. Все свидетели говорили, что в своих лекциях я призывал говорить на допросе правду и не отказываться от показаний. Но, общаясь с людьми, я понимал, что в нашей стране люди не понимают, что такое правда. Они всегда ждали от меня, что я их научу каким-то хитрым штукам. И, тем не менее, мне дали три года — максимум по статье.

А потом, когда я отсидел срок, было возбуждено самым подлым образом дело о хулиганстве. Как будто бы я ударил начальника оперчасти ногой. В действительности мы были в хороших отношениях. Я его вынудил, и на суде он сказал, что я ударил его ненамеренно. Когда меня судили за хулиганство, в зале сидел только один человек — сотрудник КГБ.

Дело в обвинении, которое предъявлено Юрию Самодурову, — на основании такого же обвинения был распят Иисус Христос. И теперь, когда приходится как-то полемизировать с теми людьми, которые выступают в защиту Церкви, нельзя не отметить того факта, что эти люди, защищая Церковь, фактически принижают те ценности Христовы — этические ценности, гуманные ценности, которые проповедовал Христос. В частности, «возлюби врага своего». Нельзя не порицать вандализм, тех, кто пришел и разгромил эту выставку. В Православной Церкви есть некоторое число порядочных людей — и этот суд по существу внесет какой-то раскол в Церковь. Он отдалит порядочных людей от непорядочных, он укрепит расслоение между ними.

В советское время следствие, особенно расследуя политические обвинения, по сути совершало такие же преступления, какие оно расследовало. Достаточно привести такой пример: судья и следователь, расследуя обвинение в распространении сведений, порочащих советский строй, — они эти рукописи, которые считали криминальными, давали читать заседателям, экспертам, свидетелям показывали. Тем самым они распространяли — во всяком случае, популяризировали — те «заведомо ложные» утверждения, которые сами же считали криминальными. Ведь считалось криминальным не то, что человек имеет какую-то книгу, содержащую клевету на строй, считалось криминальным, если он с этой книгой ознакомит, допустим, свою жену. Так жену нельзя, а вот заседателя, адвоката, прокурора, эксперта — оказывается, можно. Трудно себе представить, чтобы во время расследования, например, убийства, приходилось бы следователю совершать убийство. А в политических обвинениях — так и выглядело.

История Юрия Самодурова — это тот случай, когда создание «десакрализующей» выставки, которая возбуждает такие негативные столкновения, вражду на религиозной почве, как раз и приводит к тому, что возникает неприязнь на религиозной почве. Это всегда, как правило, происходит в политических обвинениях.

– А Вы хотели бы увидеть те работы, за которые судят Юрия Самодурова?

– Я живу в Америке, и не я один испытываю большое сожаление, когда о современной России говорят плохо. И мы очень переживаем те негативные стороны событий в России, которые часто освещаются в прессе. Я полагаю, что если состоится обвинительный приговор по поводу этой выставки, то в Нью-Йорке непременно возникнет такая выставка, а интерес к ней будет зависеть от суровости приговора. Потому что людям любопытно, почем в России свобода, за что в России судят и сажают человека? Что сказал на суде прокурор? Важен состоявшийся приговор. И этот приговор будет, к сожалению, приговором нашей стране. В этом – самое обидное.

Беседовал Валерий Никольский,
для «Портала–
Credo.Ru»

Как вести себя на допросе альбрехт

Четыре основных принципа

Будем считать, что, размышляя над тем, допустимо ли с точки зрения ваших представлений о нравственности отвечать на тот или иной вопрос, вы как бы просеиваете его через некоторое сито — сито «Д» (от слова «допустимость»). Есть еще три сита, которые позволят вам чувствовать себя уверенно. Сейчас мы их рассмотрим.

Как отвечать на трудный вопрос? (Про сито «П» и «Л»)

Не волнуйтесь. Есть очень много трудных вопросов, для которых годится один простой ответ. Его надо произнести вежливо и не торопясь: «Запишите ваш вопрос в протокол, и я на него отвечу». Если следователь не записывает свой вопрос в протокол, вы не обязаны на него отвечать. Эти рассуждения мы условно обозначим как сито «П» («протокол»).

Сито «П» мешает следователю писать черновик протокола. Мешает, например, аннулировать заданный вопрос, если он после вашего ответа покажется следователю невыгодным. Это важно.

Однако, скорее всего, «трудным» для вас окажется вопрос, который касается лично вас. То есть, в этом случае, вы перестаете быть свидетелем и становитесь подозреваемым или обвиняемым. Но по закону подозреваемый или обвиняемый не несет ответственности за дачу ложных показаний и за отказ или уклонение от показаний. В Бюллетене Верховного Суда СССР (1974 г., № 4, стр. 245) сказано: «Допрос в качестве свидетеля подозреваемого в совершении преступления лишает его возможности осуществить свое право на защиту и потому не может быть признан соответствующим требованиям процессуального закона».

Представьте, некто К. заявил, что отобранную у него книгу он взял у вас. Конечно, вы расстроены. Безотносительно к тому, вредна ли эта книга для правительства или нет. Для К. она определенно вредна, и для вас также. В этом случае вы скажете, что, безусловно, рады были бы ответить, чья книга, но фактически не можете этого сделать, так как не беспристрастны. Вам, в сущности, нельзя верить как свидетелю, поскольку вы — заинтересованное лицо. Вы — подозреваемый в преступлении. Нет уж.

Выяснение истины, если это возможно, должно происходить без вашего участия. «Я заинтересован доказать свою невиновность,» — ответите, допустим, вы. «Что же мешает ее доказать?» — спросит следователь. «Многое, — ответите вы. — Во-первых, отсутствие адвоката. Во-вторых, незнание законов. В-третьих, неизвестно, что именно надо доказывать, мне не предъявлено обвинение. И, наконец, сама необходимость доказывать. Существует мнение: доказывать должно следствие, не так ли»?

Если следователь не унимается, полезно пройти с ним еще раз весь кусок, начиная со слов, «что рады бы ответить на вопрос. » Эти размышления назовем, условно, ситом «Л», от слова «личное».

Надо отметить, что отказ от ответа на вопрос, который относится лично к вам, нередко психологически труден, особенно в щекотливых ситуациях, когда его можно расценить, как трусость. Например, с тем же К. Вам жаль, что он страдает из-за вашей книги. Вы готовы были бы его выручить, взяв «грех» на себя. Но можно ли считать такую позицию правильной? Разумеется, нет. Гораздо лучше просто объяснить нелепость вашего положения как свидетеля в этом деле. Ведь вы просто не можете им быть!

Другой пример не относится к практике следствия, но ситуация достаточно распространена, поэтому я позволю себе его привести. Предположим, человек 25 лет проработал на ответственной работе и всегда, вплоть до увольнения (в связи с желанием выехать в Израиль), получал большую зарплату. На вопрос милиционера: «Где вы работаете?» — он вряд ли откажется отвечать. Он скорее «сознается», что нигде не работает и предпочтет доказывать, что живет на средства, заработанные честным трудом, чем попросту откажется отвечать на вопрос. Таким образом, он облегчит преследование самого себя за тунеядство, в то время как следовало бы заставить доказывать, что он тунеядец, тех, кто обязан доказывать.

Вопрос, который не имеет отношения к делу, или вопрос, который имеет «слишком близкое» отношение к делу (про сито «О»).

Однажды Валерий Чалидзе отказался отвечать на какой-то вопрос следователя. Тот спросил: «Почему?». Чалидзе ответил: «Ваш вопрос не имеет отношения к настоящему делу. Он имеет отношение к еще не возбужденному делу о моем отказе отвечать на предыдущий вопрос».

Итак, если вы уверены, что вопрос следователя не по делу, у вас есть повод на него не отвечать. Но интересно, что такой же повод возникает, если вопрос наводящий, т. е. «слишком близкий» к делу, или, другими словами, подсказывающий свидетелю ответ «да» или «нет». Закон прямо запрещает задавать наводящие вопросы. Например, нельзя спрашивать: «Давал ли вам Рабинович читать «Архипелаг ГУЛАГ?» Следует спросить: «Давал ли вам Рабинович читать какие-либо книги?» Предположим далее, что вы говорите, вам непонятно, о каком Рабиновиче идет речь и хотелось бы увидеть его фотографию. В этом случае следователь не имеет права показать вам одну фотографию (это было бы наводящим вопросом). Он должен показать сразу несколько снимков, чтобы вы сами узнали Рабиновича на одном из них. Такую просьбу не так легко выполнить. Тем более, что вся процедура опознания должна совершаться в присутствии понятых и оформляться протоколом.

Уважаемые читатели! Мы просим вас найти пару минут и оставить ваш отзыв о прочитанном материале или о веб-проекте в целом на специальной страничке в ЖЖ. Там же вы сможете поучаствовать в дискуссии с другими посетителями. Мы будем очень благодарны за вашу помощь в развитии портала!

ПЛОД — система В. Альбрехта

ПЛОД — система В. Альбрехта

Принципы поведения свидетеля на допросе В. Альбрехт свел к 4 правилам, название которых он составил из первых букв ключевых слов — ПЛОД. В. Альбрехт именовал свои правила ситами. Можно их назвать и «контрольками», не позволяющими следователю на допросе безмятежно вскрывать «сейф» с вашими знаниями.

Первое сито «П» (протокол) означает, что вы должны потребовать внести вопрос следователя в протокол прежде, чем вы начнете на него отвечать, что ваши ответы должны записываться в протокол максимально точно, желательно под вашу диктовку, а не передаваться следователем «близко к смыслу». «П» — это главное сито.

Затем сито «Л» (личное) — вы должны подумать, не ставит ли заданный вопрос вас в положение подозреваемого в соучастии в преступлении. Против себя и своих близких вы имеете право не свидетельствовать.

Далее сито «О» (отношение) — оцените отношение вопроса следователя к существу дела: это вопрос по существу или нет? Если нет, то вы выходите за рамки законной процедуры и рискуете оказаться обвиняемым.

Наконец сито «Д» — допустимость ответа с точки зрения ваших представлений о морали.

Очевидно, что система ПЛОД заставит вас не торопиться и думать. Начнете думать — возникнет интерес и сам собой исчезнет страх. Четыре сита призваны избавить вас от возможных неприятностей. Три первых принципа должны препятствовать появлению в протоколе той или иной информации, а четвертый направлен на то, чтобы вы могли внести в протокол то, что вы считаете необходимым, например какие?то непротокольные слова или поступки следователя.

Вспомните 18 приемов следователя. Против них у вас, казалось бы, всего 4 сита. Но если говорить откровенно, вам, честному человеку, и одного сита «П» с избытком хватит на все 18 приемов.

В. Альбрехт рассказал историю одной из своих многочисленных учениц, старушки?еврейки, вызванной на допрос. Она приходит к следователю, садится напротив него, достает бумажку, на которой записаны четыре слова: протокол, лично, отношение к делу, допустимость».

Следователь у нее спрашивает:

Как ваша фамилия?

А вы?таки запишите этот вопрос в протокол, и я на него отвечу.

— Вы мне морочите голову, — говорит он, — вы что не можете сказать вашу фамилию?

А вы сперва запишите!

Она начинает с ним бодягу разводить. У нее записано — протокол, и что бы он ни сказал, — она за свое. Наконец они договорились. Она сказала, что ее фамилия Рабинович, такая?то и такая?то, там?то проживает.

— В каких вы отношения с обвиняемым? — А почему вы опять не пишете? — Она снова начинает базарить.

Вы же понимаете, если человек говорит, что не будет отвечать, пока вопрос не запишут в протокол, ни один следователь не сможет ничего сделать ! Следователь стал задавать вопросы и записывать их в протокол.

— Ваши отношения с обвиняемым?

Ей деваться некуда, а она говорит:

— А это имеет отношение лично ко мне.

— А я вам не скажу, потому что это имеет отношение ко мне лично!

В этот момент старушка перестала бояться. Она была немножко скандалистка, всегда бранилась с кем?то… Это у нее чисто житейское. Она поняла, что со следователем можно спорить, раз он ей уступил… Он ей уступил и стал все писать в протокол. Прошло уже 40 минут, старушка видит, что он нервничает, а сделать с ней ничего не может, тут уже она осмелела и пошла внаглую. И вы знаете, следователь действительно ничего не смог сделать!

Это классический пример того, как, действуя в рамках закона и по простым правилам, можно взять ситуацию под контроль. Побеждает тот, кто ситуацию контролирует.

У В. Альбрехта был и личный опыт разговора со следователем. Вот его рассказ.

«У следователя много забот и много дел. А тут вдруг начальство просит для коллеги из города Одессы допросить меня по какому?то нудному делу об антисоветской агитации, Понятно, что он толком не знает, в чем дело, и очень торопится. Насколько я понял, его очень устроило бы, если бы я вовсе не пришел. Вот несколько отрывков из нашего разговора. Я записал их по памяти.

Свидетель: Скажите, мы не помешаем вашему коллеге, который чем?то занят за соседним столам?

Следователь: Нет, не помешаем.

Свидетель: Хорошо. Тогда давайте мы его впишем в протокол. Он поможет нам на допросе.

Следователь: Нет. Он занят своим делом.

Свидетель: Хорошо. Тогда пойдемте в другую комнату, чтобы ему не мешать…

Следователь: А мы ему не мешаем, он уже скоро заканчивает…

Свидетель: Хорошо. Тогда давайте подождем.

Следователь: Образование высшее?

Свидетель: Какое образование?

Следователь: Ваше образование.

Свидетель: Разве допрос уже начался?

Свидетель: Допрос начинается не совсем так. По?смотрите статью УПК «Порядок допроса свидетеля» Я не понял также, почему вы нарушили статью УПК «Порядок вызова свидетеля».

Следователь: Что вы имеете в виду?

Свидетельс Я имею в виду нарушение порядка вызова свидетеля на допрос. Вы звонили мне на работу. Зачем?

Следователь: Я имею право так поступать. У меня есть служебная инструкция.

Свидетель: А нет ли служебной инструкции, позволяющей нарушать другие статьи УПК?»

Поясним: в старой редакции УПК РФ отсутствовало положение об использовании средств связи для вызова на допрос.

Если вопрос следователя заставляет вас предположить, что вы не просто свидетель, но подозреваемый, можно, добившись подтверждения следователя, что вопрос по делу, записать в протоколе так: «Именно то обстоятельство, что вопрос имеет отношение к делу, позволяет мне, насколько я понимаю, на него не отвечать» (сито «Л»).

Однажды известный правозащитник В. Чалидзе отказался отвечать на какой?то вопрос следователя. Тот спросил: «Почему?». Чалидзе ответил: «Ваш вопрос не имеет отношения к настоящему делу. Он имеет отношение к еще не возбужденному делу о моем отказе отвечать на предыдущий вопрос».

Итак, если вы не уверены, что вопрос следователя по делу, у вас есть повод на него не отвечать. Но интересно, что такой же повод возникает, если вопрос наводящий, слишком близкий к делу, то есть подсказывающий свидетелю ответ «да» или «нет».

Закон прямо запрещает задавать наводящие вопросы (п. 2 ст. 189 УПК РФ). Например, нельзя спрашивать: «Приносил ли вам Н. такую?то вещь?» Следует спросить: «Приносил ли вам Н. какие?либо вещи?» Если далее вы говорите, что не знаете, о каком Н. идет речь, и хотели бы увидеть его фотографию, следователь не имеет права показать вам одну фотографию (это было бы наводящим вопросом). Он должен показать сразу несколько фото, чтобы вы сами узнали Н. на одном из них. Подобную просьбу не так легко выполнить. Тем более вся процедура опознания должна совершаться в присутствии понятых и оформляться протоколом.

Ну, а если вы отказываетесь отвечать на вопрос, не пренебрегайте возможностью усилить вашу аргументацию. Например, можно ответить так: «Ваш вопрос не имеет отношения к делу, поэтому я не желаю на него отвечать». А можно иначе: «Я готов ответить на ваш вопрос, если вы объясните, что он имеет отношение к делу». Затем, после записи в протокол объяснений следователя, пишите: «Тем более, то?то и то?то окончательно убеждает меня, что заданный вопрос не имеет отношения к делу» (сито «О»).

Приведем пример того, что такое нравственная допустимость, или как отвечать на очень простой вопрос (сито «Д»).

Свидетель: Действительно, обвиняемый играл на пианино. Но я просил бы вас не писать об этом в протоколе.

Свидетель: Непонятно? Андрей — мой друг, а вы — враг. Андрей выйдет из тюрьмы. Он спросит меня: «Зачем ты сказал про пианино?», — а я что отвечу?

Невинное признание, что вы одалживали у подсудимого зонтик, может быть передано ему в столь оригинальной форме, что человек, просидевший почти год в тюрьме, наконец «поймет»: им все известно. Хорошо, если в результате он покажет, где спрятал 100 кг золота, а если он с испугу признается, что рыл подкоп в Бомбей, чтобы произвести теракт?

Мы не призывает вас к скрытности. Конспирация — это не для вас, а для них. И пожалуйста, не бойтесь. Не бойтесь неосторожных разговоров по телефону. Не бойтесь небольших личных неприятностей. Зато бойтесь признаваться следователю, что в гостях вы пили шампанское. Чего доброго, о ваших знакомых напишут фельетон, в котором шампанское благодаря вам потечет рекой.

В. Альбрехт в 1970?е годы прочитал на квартирах множество лекций о правилах поведения на допросах: «Людей это волновало, потому что их довольно часто вызывали на допросы. Но в конце моих лекций о допросах люди обычно спрашивали: что нам говорить, если нас завтра вызовут и спросят, о чем мы здесь говорили? Я им отвечал: „Надо говорить, что мы здесь говорили о том, что говорить, если нас завтра вызовут и попросят рассказать, о чем мы здесь говорили“. Тогда они меня спрашивали: „А если спросят, с кем мы об этом говорили?“ — „Нужно сказать: смотря о чем говорили“. Надо заставить их повторить эту галиматью о том, что говорить, если нас завтра вызовут и… В конце концов те, кто будут спрашивать, поймут, что спрашивают глупость».

Правила В. Альбрехта легко усваиваются и легко применяются на практике в самых неожиданных ситуациях. Как?то ему рассказали про одну его бывшую слушательницу, которая уверена, что своими лекциями он спас ее от беды.

По указанию сотрудника КГБ ее задержал милиционер и попросил открыть сумочку. В сумочке было кое?что не для милицейских глаз. Но дама попросила оформить протокол обыска и позвать понятых. В результате ее почти сразу отпустили, не обыскивая. В. Альбрехт говорит, что ничего подобного он ей не советовал. Он рассказывал совершенно другие истории, но в ее сознании они так преломились.

Почему же ее отпустили? Возможно, у милиционера не было бланка для протокола, он мог вообще не уметь писать протокол. Не было под руками нужных понятых: нельзя же брать понятых прямо с улицы, не зная, что лежит в сумочке. Да и зачем ему связываться? Если бы дама безропотно открыла сумочку, дело другое. Правда, разве не мог милиционер вырвать у нее из рук сумочку и посмотреть, что в ней лежит?

В. Альбрехт говорит: «Все зависело от поведения человека, от города, в котором это происходило. Я ездил по многим городам, меня часто задерживали, обыскивали.

Но у меня с собой всегда был паспорт, а в паспорте лежал Указ Верховного Совета о правах и обязанностях милиции. Я всегда вызывался писать объяснение, в котором густо цитировал этот Указ. Обычно в милиции ко мне относились с благожелательным любопытством».

Самого В. Альбрехта, впрочем, посадили в начале 1980?х годов. КГБ имело на него зуб за то, что несколько человек благодаря его методу сумели победить следствие и избежать наказания за политические преступления. Следователи признавались, что в методиках В. Альбрехта не было ничего противозаконного, но необходимо было посадить автора и объявить самиздатовский текст В. Альбрехта антисоветским, чтобы наказывать других правозащитников за найденную при обыске методику. Поэтому В. Альбрехт был обречен.

В. Альбрехт рассказывает: «У меня был очень квалифицированный следователь, кандидат наук, но что он плохой человек — это бессмысленно говорить. Он прекрасно понимал, что дело безнадежно. И я понимал, что меня ждет. Именно потому, что мое дело безнадежно, меня будут колотить до тех пор, пока все, что надо, не выбьют. Будут мучить. Поэтому я признал себя виновным. Сразу, с ходу. Я понимал, что это вообще чепуха. Но поскольку мы со следователем договорились, что я пойду ему навстречу, я должен был говорить правду. А правда у меня была такая, что я невиновен! Я и сказал ему, что я признаю себя виновным, поскольку у нас без вины не арестовывают, а тот факт что я конкретно своей вины не знаю, еще не означает, что ее нет. Более того, это может даже служить отягчающим мою вину обстоятельством… На этом мы с ним разошлись. В итоге следователь написал 20 страниц так называемых „обвинительных причин“, где сказал, что я из карьеристских соображений признал вину…»

На насмешки, что, мол, сапожник без сапог, В. Альбрехт всегда отвечал, что его методика предназначена именно для свидетелей, но не для подозреваемых и обвиняемых. В этих случаях, увы, действуют гораздо более жесткие правила игры.

«Чтобы быть честным, над следователем необходимо издеваться»

Эстетика правозащиты

В советское время были люди (и я в их числе), для которых правозащитная деятельность имела свое эстетическое измерение. Попробую объяснить вам, что это значит. Как-то раз в 1978-м году… Почти уверен, что в 78-м – потому что это должна была быть 30-летняя годовщина Декларации прав человека, которую, как известно, приняли 10 декабря 1948-го. Я решил как-то отметить этот юбилей.

В то время я в основном занимался «отказниками», людьми, отказавшимися от советского гражданства, и собравшимся в эмиграцию. Я помогал им. Как раз тогда уже стали подавать заявления на выезд так называемые «бывшие выездные». Люди, когда-то уже работавшие за границей, получавшие там зарплату итд. Они имели возможность, в общем, неплохо жить и в СССР . Многие из них были музыкантами – вы ведь понимаете, что и в Гватемале, и в Гондурасе обязательно должен быть свой симфонический оркестр? А кто там мог играть? Лауреаты советских конкурсов. И вот они-то и решили: «на черта нам это всё – давайте уедем». Они подают документы и, в общем, дело тянется. Ни туда, ни сюда. У меня было три таких персонажа, вместе со мной получился квартет. Отметить я предложил так: я должен был прочитать преамбулу Декларации прав человека и статью первую, после чего они сыграют Бетховена, Баха, Шуберта (Шуберта я особенно любил, «Неоконченную симфонию» – но кто ж мне там ее сыграет?!). Впрочем, музыканты они были прекрасные.

Мы договорились, собираемся 10-го числа, всё в порядке. Были напечатаны несколько экземпляров текста Декларации, для раздачи. Кроме того, я попросил моего друга создать такие маленькие значки, а на них нанести статью первую из Декларации. Нужно было приехать 9-го числа, накануне, узнать, все ли в порядке. Я прихожу и вижу, что хозяин дома чего-то опасается. Прямо ёрзает на стуле. Наконец, он говорит мне: «А нельзя ли без преамбулы, без статьи, без всего? Вы просто скажете, что мы отмечаем юбилей Декларации, а мы сыграем, что хотите: Баха, Бетховена…». Я спрашиваю:

– Чего же вы боитесь?

– Вы знаете, всё-таки лучше без Декларации…

– Но это же всего одно предложение, всего семь частей. Давайте так: я вам буду читать текст преамбулы, а вы мне скажете, что нужно оттуда убрать – и я уберу.

Я начинаю читать: «Принимая во внимание, что признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, справедливости и всеобщего мира; и…» – Ну как?

– А что там дальше?

– Семь частей, каждая часть начинается с «принимая во внимание»: «что необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения».

Так я ему и прочитал все семь частей. Он подумал еще и сказал: «Ну, ладно… А что там в статье первой? Может, хоть без неё обойдёмся?».

– А, – говорю я, – «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства».

И этим я его убедил. Правда, жена его при этом плакала. Почему? Кто знает…

Сколько лет прошло, а Декларацию я все еще помню, могу путать какие-то слова, но в целом помню. Ну кто тогда знал, кто такой Рене Кассен? А я знал, что он написал эту Декларацию, что он лауреат Нобелевской премии. Меня и людей вокруг меня — лучших из нас, Чалидзе, Твердохлебова, просто восхищали эти документы, привлекала красота слога.

Правило пирога

Я начинал с помощи политзаключенным, затем много занимался отказниками. Я сам – сын «врага народа», мой отец был расстрелян в 1938-м году. Для меня такое поведение естественно. Чем мог, я помогал. Со мной в связи были завлабы, ученые, люди, получавшие хорошие зарплаты. Благотворительные вечера мы проводили вместе с Галичем. Диссидентов на эти вечера я звать избегал. Важно было отграничить одних от других.

Публика в то время была похожа на слоеный пирог. Первый слой, скажем, были те, кто ходил на квартиру к академику Сахарову. Второй слой – те, кто ходили в дом тех, кто ходил в дом Сахарова. Третий слой – те, кто ходили в дом тех, кто ходил в дом тех, кто ходил в дом Сахарова. И так далее. Я, допустим, был примерно в четвертом слое, но все время приближался к первому. Почему важно было помнить и соблюдать правило пирога? Если человек впервые попадает в квартиру, без учета этих особенностей, он слишком уязвим, его затем остановит милиционер, он окажется под колпаком. Через какое-то время вы увидите, что за вами кто-то следит. Вы попробуете следить за тем, кто почему-то следит за вами. Вы попытаетесь с ними поговорить (я пытался) – но это бойцы невидимого фронта, они не могут с вами разговаривать…

В конце концов, вы попробуете убежать. Я делал так: бегут два человека, надо встроиться в середину – чтоб один впереди, я за ним, а третий сзади. Поскольку они действительно из «невидимого фронта», тот, кто впереди вдруг как-то отдаляется, а тот, кто сзади – тоже чуть дает вам фору. И тогда, если вы бежите около дома – можно нырнуть в подворотню, и с концами.

Допрос

Принципиально, впрочем, проблемы это не решает. Все равно, скорее всего, дальше будет обыск и допрос. Не только следователь будет спрашивать вас о чем-то — вы сами должны задавать вопросы следователю. Вы уже знаете, о чем вы будете его спрашивать. Допрос – это интеллектуальное состязание, это очень важно. Почему я имел дело с отказниками? Потому что у них конкретная задача – уехать. Всегда хорошо иметь перед собой точную задачу.

Вот, скажем, вызывают вас на допрос, свидетелем по делу какого-то вашего знакомого. Вы, в отличие от следователя, с этим человеком знакомы, вы знаете, что он человек честный и порядочный. Что он не мог нарушить закон. Интуитивно вы понимаете, что вы обязаны говорить правду, которая состоит в том, что следователь посадил в тюрьму честного человека. И он будет мучить его там, заставляя признать вину. Значит, правда в том, что следователь – мерзавец, а вы ведь обязаны говорить правду. Вы можете сказать так: «Скажите, вот я знаю, что вы арестовали честного человека. Я ведь его знаю, он не мог нарушить закон, он просто говорил, что думал. А вы его посадили – как же мне после этого относиться к вам?»

Я совсем не всегда мог уговорить людей говорить на допросе именно это. Но они должны были это понимать. Они должны были, когда идут на допрос, обдумать, что их спросят, и что спросят они. В той или иной форме, допрос по закону требует от человека, чтобы он издевался над следователем. Если я обязан говорить правду – я обязан над ним издеваться. Даже если прямо я этого не говорю, я даю ему это понять.

Следователь отвечает мне, что мой друг признал свою вину, раскаялся и дает показания – допустим, против меня. Я могу ответить только то, что это означает, что моему другу в тюрьме создали пыточные условия. «Его там пытают и шантажируют», – отвечаю я. «Если вас туда же посадить – вы сами во всем признаетесь». Следователь хочет, чтобы я испугался. Чтобы рассердился на своего друга. Разумеется, этого-то я и не сделаю.

Мне часто (но не всегда) удавалось объяснить моим подопечным, что обязанность давать показания имеет нравственный смысл. Правозащитник обязан давать показания. Правозащитник, который отказывается давать показания, в знак протеста, и идёт домой – не правозащитник. Он сам не должен нарушать закон. Допрос имеет нравственное значение. Мои показания прочтет обвиняемый. Они его подбодрят.

Один из свидетелей по делу Щаранского в качестве примечания к своему допросу написал следующее: «Я думаю, что Толя Щаранский при закрытии дела прочтет эти мои показания. Они будут для него доброй вестью с воли. Я хочу, чтобы он, обвиненный в измене Родине, знал, что его родина не забыла о нем, что она молится о том, чтобы Всевышний укрепил его волю и совесть». Понимаете, вот это он и написал в протоколе. И это было прекрасно. Толя узнал об этом, для него это было важно.

ПЛОД

Для того, чтобы справляться с задачей выдержать допрос, я и предложил систему ПЛОД .

Первый ответ, который дает свидетель, чрезвычайно прост – «запишите вопрос в протокол, и я на него отвечу» (П).

Второе правило тоже очень простое – если вы видите, что вопрос следователя затрагивает вас лично, и может быть использован против вас, когда вас сделают обвиняемым, вы можете настаивать на своем праве отвести этот вопрос. (Л)

Третье – вопрос должен иметь отношение к делу, по которому вы вызваны. Но не слишком близкое, вас не могут спрашивать: “Давал ли он вам читать «Архипелаг ГУЛАГ ?», надо спрашивать: «Давал ли он что-нибудь вам читать?». Есть запрет на наводящие вопросы, никаких «да» или «нет». (О)

Наконец, последнее – фактор морали. Допустим ли вопрос следователя с моральной точки зрения? Вы подчиняетесь своим моральным установкам, своей нравственности. Помню, один пятидесятник сказал следователю очень хорошо: «Я охотно бы ответил вам, но в кругу моих братьев по вере это считается подлостью». (Д)

Лекции

На моих лекциях по системе ПЛОД я обычно зачитывал свои протоколы. И, помню, позвал меня выступить отец Дмитрий Дудко, в Гребнево, у него там были неприятности с КГБ , тянули его прихожан. Я приехал в церковь и просто стал там читать свой допрос. «Вот, что сказал следователь, вот что я ответил» и т. д. Чтобы люди знали, как это всё происходит. Ему это всё как-то не очень нравилось – казалось, что нужно всё делать проще. Тогда он спросил меня, при всех, в церкви: «Скажите, а нельзя сказать следователю – „я не помню?”».

Я ответил: «Конечно можно, даже нужно – если вы не помните. Но если помните? Не можем же мы с вами в церкви учить людей врать?» Он обиделся, сказал, что у него есть какой-то юрист, который придет и все расскажет. Потом случилось то, что я и предвидел – его арестовали, он раскаялся, выступил по телевидению, признал свою вину, его выпустили. Потом и в этом он тоже раскаялся. В общем, грех, конечно, осуждать человека. Я его вполне понимаю, но реагировать тогда по-другому я не мог.

Мой процесс

Сам-то я сознательно не издевался над следователем – всё само так получалось. Когда меня арестовал следователь Воробьев, он сразу сказал следующее: «Одно я вам обещаю – больше над работниками следственных органов издеваться вы не будете». Произнёс он это с выражением и убедительно. Я понял, что случится дальше – меня посадят в «пресс-хату», и уголовники мной займутся. Тогда я тут же, сразу, признал себя виновным.

Я очень недоверчиво отношусь к революционерам без страха и упрёка. Я всегда старался быть ближе к тому человеку, которому страшно, который запуган. Поэтому я признался, признал свою вину. Потом он вызвал меня на допрос и диктует: «Понятен ли вам смысл статьи 38?». Я говорю: «Да, понятен, но по этой статье раскаявшийся человек может быть освобожден от наказания… Но, мне кажется, в моем положении постыдно вести себя так, чтобы избежать наказания. Ведь я признал свою вину!» Следователь теряется, не знает, что делать.

Позиция моя была такая: раз арестовали – значит виновен. Без вины в СССР не арестовывают. А то, что я сам не знаю сути своего обвинения, делает его еще тяжелее. Отягчает мое положение. Тогда следователь сказал, что, я таким образом, вероятно заработаю себе психушку. Я записал эти его слова в протокол, после чего он его сразу порвал. На этом мы с ним расстались.

В целом, я стоял на следующем: «я признаю, что открыто – устно и письменно – пропагандировал свою веру в закон, милосердие, не представляя себе, что следствие увидит в этом криминальные поступки». К тому моменту советских психиатров уже исключили из Всемирной психиатрической организации, эта практика была уже на сходе — меня бы в психушку не отправили, я это прекрасно знал. Вот так и вышло, что, хотя он и обещал, что издеваться я не буду – в итоге я именно издевался, и мое признание вины практически превратилось в его полную противоположность. Судья меня даже не спросил, признаю ли я свою вину. Опасались, как они говорили, «моей демагогии».

В пресс-хате мне не давали спать. Было очень тяжело. Но терпимо. Накануне суда у меня отобрали все бумаги, и вернули только небольшую часть, просмотрев их.

В лагере система была та же: как только начинают давить – пишу заявление о том, что «хочу встать на путь исправления», что у меня высшее образование, что я могу быть полезным. Это сразу вызывало у них замешательство, они не знали, что со мной делать, и я избегал наказания. Перед самым освобождением пришел человек из КГБ и сказал, что если я не раскаюсь в содеянном, то, тем самым, совершу новое преступление. Я дал обещание не досаждать властям, уехать из Москвы, жить тихо-спокойно. «Наверное, нас это устроит», – ответил он.

Это их не устроило – мой нарядник, дикий алкоголик, заставил меня снять сапоги – старые выбросил, дал мне новые. А после запил – а эти сапоги оказались ворованными. На меня вновь стали давить, не давали спать. В оперчасти я попросил посадить меня в КПЗ , на работу я ходить не мог. Те отказались. Я разбил стекло, пытался удрать… И, якобы, я ударил начальника оперчасти ногой. Но отношения с этим человеком у меня были очень хорошие – и поэтому на новом следствии он утверждал, что я ударил его «ненамеренно». А хулиганство как статья всегда предполагает намерение.

Перед новым судом никаких своих бумаг у меня не было — всё отобрали. Даже адвоката взять не разрешили. Когда мне предоставили последнее слово, на что я ответил: «последнее слово в целлофанчике у меня в жопе». Судья сделал перерыв, чтобы я смог достать своё заключительное слово. Так мне влепили еще 4 года, в которые я не поверил – я уже знал, что всё скоро кончится.

Со мной отбывал наказание пятидесятник, Леонид Литвиненко. У пятидесятников какая-то необычайная интуиция: он мне сразу сказал, очень точно – мой изначальный срок был 3 года: «4 года отсидишь». И себе то же назначил.

Наступил 87-й год, нам предложили написать «помиловку». Нас таких тогда было двое: я и Штеффен, пресвитер баптистской церкви. Он сказал: «я писать не буду – прошение о помиловании означает, что я признал вину». А я сказал – «напишу»: «Я такой-то такой-то, всегда уважал закон, никогда его не нарушал, намерен впредь поступать также». Штеффен поглядел на это и сказал: «так и я могу написать!». И написал: «Я всегда верил в Бога, верю в Бога и буду верить. Прошу меня помиловать». Нас двоих помиловали.

Поражение

Я считаю, что иногда необязательно выиграть. Красиво проиграть – это тоже хорошо. Впрочем, ещё и выиграть при этом – вообще отлично.

Вот, например, такой случай: про отказника что-то плохое написали в газете. Человек подает в суд на газету, написавшую о нем клевету. Требует, чтобы газета указала на основание своих суждений. Газета – орган обкома или райкома КПСС . Очевидно, иск свой он проиграет. Но дело в том, как он его проиграет. Он дает отвод судье, на том основании, что судья – член партии, а, значит, по отношению к редактору газеты – лицо заинтересованное. Редактор газеты ведь – член райкома, как минимум. Согласно принципу устройства КПСС , демократическому централизму, решение вышестоящего органа обязательно для нижестоящего. Значит, судья слушается редактора. Поэтому отвод обоснован.

Затем он отводит и прокурора. Но это производит ошеломляющее впечатление – в Советском Союзе человек дает отвод судье и прокурору, за то, что они – члены партии! Иск он проигрывает. Зато получает разрешение на отъезд, потому что человек, отвечающий за всё в данном районе, вынужден будет сообщать наверх все эти неприятные подробности. А там любят всё только хорошее. А если вы уезжаете – то и вас нет, и дела нет. Это проигрыш? Да. И это выигрыш. Безусловно.

Или, допустим, человек хочет подать документы в ОВИР . Нужно взять справку с места работы, для ОВИР а. А ему эту справку не дают на работе. «Увольняйся по собственному желанию – получишь справку». А если он уволится по собственному желанию – на что-то ведь надо жить? Получается целая история – ну, уволится он, получит справку – а потом нужно будет идти на новую работу, из-за чего потом опять потребуют справку…

Такая была история с одним учителем музыки. Ему разрешили ехать, потребовав справку из музыкального училища. Там ему говорят: мы дадим справку, только если ты уволишься. Люди, уезжающие в Израиль, никому не нужны. Проходит 6 месяцев, ему разрешают ехать – и опять требуют справку. А он-то уже в другой музыкальной школе работает. История снова повторяется. Когда это повторилось 3 раза, он пришел ко мне.

Я ему сказал, что делать. Всё просто. Нужно написать такое заявление: «Прошу уволить меня по собственному желанию, так как только в этом случае мне обещано выдать справку для ОВИР а в связи с моим ходатайством о выезде в Израиль». Тогда и справку дадут – и не уволят. Вот это и называлось: «Альбрехт пропагандировал издевательство над советскими законами».

Еще по теме:

  • Как проходит имущественный суд Раздел имущества при разводе Украина Самым конфликтным и тяжелым делом является раздел имущества при разводе, который чаще всего происходит как следствие расторжения брака (развода). Но раздел имущества не всегда связан с разводом. Раздел […]
  • Получение квартиры государственной семье Льготное жилье в Харькове: кто может претендовать на покупку Харьковские семьи платят ежемесячно 1300 грн по кредиту за квартиру Растущий курс доллара, нестабильная экономическая ситуация в последние годы для многих жителей города и […]
  • Как оформить ходатайство в суд образец Ходатайство о приобщении документов Если после подачи иска в суд необходимо дополнить материалы дела какими-то письменными доказательствами, подайте ходатайство о приобщении документов. Особенно сложных требований к составлению и подаче […]
  • Закон о репатриации россии Репатриация в Российскую Федерацию в 2018 году Термин «репатриация» не часто используется в одной связке с Россией – обычно он встречается при беседе с ассимилированными евреями, которые стремятся вернуться на родину, или же в разговоре с […]
  • Лицензирование образовательной деятельности ип Лицензирование образовательной деятельности ип Открытая общественная правовая информационная система Задать вопрос юристу Главная › Вопрос-Ответ › Образование › Нужна ли лицензия на образовательную деятельность для ИП с […]
  • Рассчитать количество дней отпуска при увольнении онлайн калькулятор Калькулятор отпускных Калькулятор отпускных - поможет рассчитать сумму отпускных. Калькулятор отпускных производит расчет по правилам ст. 139 ТК РФ и Положения об особенностях порядка исчисления средней заработной платы, утв. […]
  • Допустимая недостача при инвентаризации Недостача при инвентаризации: что делать и как списать Под понятием «недостача» следует понимать разницу между конечной стоимостью реализуемой продукции, которая должна быть в торговой точке, и полученной фактической цифрой. Сегодня […]
  • Ликвидация оао славянки в 2018 году Как проводится ликвидация ОАО в 2018 году Одной из самых распространенных форм организации юридического лица является ОАО. При этом его регистрация и функционирование имеет свои особенности. Аналогичным образом обстоит дело с […]